Герой этого интервью не совсем обычен. Точнее даже, совсем не обычен. Он не добывает нефть, не руководит крупным концерном и не имеет ничего общего с акциями и биржами. Имя его осыпано золотой пылью звездности, тело – его инструмент, а душа… Вряд ли кому-то дано до конца познать душу актера. Тем не менее, колыхаясь, открывается бархатный занавес, и на сцене появляется АРТИСТ, танцовщик, руководитель балетной труппы «Петербургский мужской балет Валерия Михайловского» – сам Валерий Владимирович МИХАЙЛОВСКИЙ.

— Начнем, может, традиционно, с биографии.
— С биографией у меня вроде бы все просто. Я родился в Луцке, на Западной Украине. Поначалу учился в школе, директором которой работала мама. Когда начал заниматься в балетной студии, меня перевели в другую школу…
— Почему Вас отдали в балетную студию?
— Меня никто не отдавал – сам пошел. С ранних лет я был настолько самостоятельным, меня настолько все интересовало, что занимался всем подряд: и пел, и танцевал, и занимался спортом. Обожал легкую атлетику, бегал, прыгал. И в хоре пел, и в кружках занимался: хореографическом, драматическом. Вообще я был очень подвижным ребенком.
— А в кружке модельеров-конструкторов?
— Этого не было. Но я играл в футбол. Почти всегда стоял на воротах: это лучше всего получалось. Но у меня всегда была тяга к театру. Со временем я окончательно определился и понял, что хочу танцевать. И через год, после прихода в балетную студию, поступил в Киевское хореографическое училище.
— А каким Вы были ребенком?
— Очень живым и неусидчивым. Мне все давалось очень легко: обладая хорошей памятью, я никогда не готовил домашних заданий. Раз прочитав – запоминал целые страницы. Иногда педагоги удивлялись: «Ты что, все вызубрил?».
— Кем Вы хотели стать в самом раннем детстве?
— Хирургом. Даже не знаю почему. Однажды поймал ящерицу и прооперировал ее. И потом так искренне удивлялся: почему она не выживает? Я ведь ее даже зашил… Потом мне уже объяснили, что я сделал. Но любовь к медицине осталась до сегодняшнего дня. Это, наверное, связано с тем, что мне много пришлось пережить травм, операций. И любовь к медицине как к чему-то чудодейственному осталась до сих пор.
— Обычно мальчиков готовят к тому, что они должны быть сильными... Мужчина должен быть устремленным, целенаправленным, должен заниматься чем-то мужским. Балет изначально как бы…
— В народе принято считать, что это – немужское занятие. Мой вообще считал, что я занимаюсь неизвестно чем, что это не дело, не профессия, не специальность. Что это – как временное и проходящее увлечение, хобби, и я должен наконец-то заняться чем-то серьезным. Он никогда не ходил на мои спектакли. Приезжали мама, родственники, жена брата, племянники. А он — никогда. Впервые он приехал на мой спектакль во Львов буквально лет 5 назад. Как он потом рассказывал, увиденное его потрясло. Он раньше много читал обо мне, видел передачи по телевизору, но это не убеждало. Но когда он приехал и увидел эту атмосферу, страшную толпу народа, которая рвется, билетов нет, столпотворение, телевидение… В антракте он ходил и слушал то, что говорят о спектакле люди. Это его очень потрясло! Он был в шоке! Только тогда он стал ездить на мои спектакли. Прошло более 20 лет, пока брат понял, что я действительно занимаюсь каким-то серьезным и нужным делом. До этого он считал, что балет никому не нужен. Это – обывательская точка зрения.
С первого взгляда все так легко: мальчики, порхающие на сцене, эдакие мотыльки. А сколько сил, сколько здоровья, сколько нервного напряжения стоит то, чтобы быть таким вот мотыльком! Об этом мало кто задумывается и мало кто знает. Сколько действительно мужского терпения, мужской силы воли нужно, чтобы заставить себя это делать! Это же безумно тяжело! Ведь недаром труд артиста балета приравнивается к труду шахтера – и в плане риска и в плане физических затрат. А сколько стоит сил вернуться на сцену, когда, не дай Бог, случаются какие-то травмы! Я сам два раза в жизни был инвалидом. И сколько сил уходит на то, чтобы заставить себя преодолеть боль и все-таки выйти на сцену, догнать уже убежавшее время и карьеру!
— А как Вам это удалось?
— Не знаю. Первая травма произошла, когда я работал в Одессе. Мне был 21 год. Врачи сказали: меняй профессию, меняй жизнь. Я был, конечно, в шоке, я не хотел этого. Но, полгода отходив на костылях, понял: действительно, какой балет, когда я не могу нормально ходить? И тут же поступил в театральный институт. Тем не менее, превозмогая боль, стал потихоньку заниматься дальше. И ровно через год после травмы вышел на сцену. Я очень хорошо помню тот день. Это был «Дон Кихот». Выход тореадора, я выбегаю на сцену – и зал взрывается аплодисментами. Меня пронзила эта волна, осознание того, что я вернулся. За один миг вспомнил все. И как у меня нога не сгибалась. И как я ее по миллиметру разрабатывал…
В то время театр был любим, у каждого солиста были свои поклонники. Между поклонниками происходили ссоры: кто-то любил одного артиста, кто-то — другого. Билетерши ругались между собой! А сколько цветов было! Я помню свой последний одесский спектакль. Среди поклонников прошел слух, что Михайловский уезжает и этот спектакль в Одессе последний. Тогда цветы летели дождем. Я медленно иду на поклон и вижу эти падающие дождем цветы!
Только со стороны кажется, что все легко. Вы думаете, просто мне было сделать такой шаг – организовать мужской балет? Я ведь тогда уже был известным танцовщиком, проработал столько лет у Эйфмана, меня знали не только в стране, но и за рубежом. Тогда все говорили: «Михайловский точно двинулся мозгами, его в психушку сдать надо. Как это: одеть пачку после такой карьеры, как у него? Князь Мышкин, Воланд, такие роли… Он что, совсем ненормальный?».
— Ваша труппа – единственная такого рода в мире?
— Нет, есть еще нью-йоркская группа «Трокадеро де Монте-Карло». Но то, что делают они, ближе к клоунаде. Профессия артиста балета – как религия. Когда человек верит в Бога, он ему служит, он полностью отдает себя этой вере. То же самое – профессия артиста. Если ты не веришь в дело, которым занимаешься, не надо им заниматься. Если же ты этим занимаешься, нужно отдаваться сполна. Этому нужно подчинять всю свою жизнь, иначе ничего не получится. То же и у спортсменов. Их путь короче, чем у нас. В балете положено работать 20 лет, но я-то уже 30 отработал! Сам в это не верю. И все чаще вспоминаю тот момент, когда пришел в театр.
Это было ровно 30 лет назад, здесь, в Одессе, в конце июля. В театре меня очень хорошо приняли, все обожали, мне ведь было 18 лет – совсем еще ребенок. Все называли меня Михасенькой, я был всеобщим любимцем. До первой главной роли. Как-то в начале сезона зашел разговор о том, сколько кому осталось до пенсии. Кому-то шесть лет, кому-то десять… А я тогда сидел и думал: «Господи, а мне до пенсии еще 20 лет!». Я это так хорошо запомнил. Тем не менее, работаю уже 30 лет, из них 27 — с больным коленом, и каждый прыжок делаю через боль.
— Тогда ради чего все эти усилия?
— Знаете, наверное, актерскую профессию можно сравнить с наркотиком. В моей жизни было несколько переломных моментов, после которых я становился совершенно другим человеком. Один из таких моментов, когда я ушел от Эйфмана. Я ведь ушел не с мыслью создать мужской балет, я ушел вообще. Настал момент, когда я понял, что если отработаю еще один сезон, то закончу либо в инвалидной коляске, либо в психушке. Три месяца после ухода я не работал и за это время чуть с ума не сошел. У наркоманов это называется ломка. Нет привычного выхода адреналина, тело ноет, кости ноют, суставы ноют, понимаешь, что нужно что-то делать, потому что вынести это невозможно. За это время, правда, я хорошо отдохнул и подлечился, привел себя в порядок и морально и физически. И стал опять работать.
Почти год проработал просто как приглашенная звезда. И это был самый счастливый год в моей жизни. Меня везде приглашали, я хотел – ехал, не хотел – отказывался. Самое главное – держать себя в форме. Ведь когда работаешь в театре, все уже идет по накатанной: репетиции, уроки. А тут я сам должен заставлять себя заниматься, репетировать. Но я делал то, что хотел. Мне так понравилась свобода! Возникла идея с труппой – и вновь все как навалилось! Опять ни минуты свободного времени, опять себе не принадлежишь. Ради чего это все? Сложно сказать. Трудно передать этот момент, когда ты выходишь на сцену, полный зрительный зал, все тебя ждут… Жизнь на сцене – это совершенно другая жизнь, и этот шаг на сцену – это шаг во что-то свое, настоящее, в то, чего тебе не позволено в реальной обыденной жизни. Не знаю, как это назвать… Названия этому никто еще не придумал.
— Сбросить маску?
— Нет, даже не маску… После «Идиота» Эйфмана мы сдружились со Смоктуновским. Как-то мы с Иннокентием Михайловичем выступали на концерте для миллионеров в петербургской Кунсткамере. По окончании был безумный банкет. Иннокентий Смоктуновский тихо произнес: «Валерочка, вам не кажется, что мы наконец-то попали в подобающее нам место?». Спрашиваю: «Это куда?». А он отвечает: «Как куда? В Кунсткамеру. Как экспонаты». Меня всегда поражала его простота в общении. Гениальный актер, всемирно известный — и настолько простой, искренний, настолько с ним легко и просто… Тогда я ему сказал: «Иннокентий Михайлович, если бы мне кто-то когда-то сказал, что я с Вами буду сидеть и разговаривать… Да быть такого не могло!». На что он говорит: «Валерочка, дорогой мой, запомните: настоящие актеры – они только на сцене актеры. Те, кто играют в жизни, – не актеры».
В жизни мы настоящие, искренние, но на сцене – совсем другая жизнь. Может быть, потому, что все это происходит на каком-то острие, на каком-то пике. Ты выходишь на сцену, перешагиваешь какую-то черту и оказываешься в другом мире. И самое главное – это твой желанный мир. Как бы тебе не было больно, страшно. Ведь страшно тоже бывает, как ни странно. Новая роль, трудное место, которое может не получиться. Иногда – как на Голгофу, иногда – как в рай, но ты все равно идешь и попадаешь во что-то свое.
У меня была соседка в Петербурге. Я не знал, как ее зовут, но видел сидящей на балкончике в инвалидной коляске. Оказалось, в прошлом она – балерина. Лидия Михайловна Дортман застала чуть ли не императорский театр. Однажды она мне позвонила: «Валерочка, я – Лидия Михайловна Дортман, Ваша соседка. Вы меня, наверное, не знаете…». Отвечаю: «Как не знаю? Да я о Вас в книжках читал». И вдруг слышу: «Вы не могли бы меня подтянуть к кровати? Я сползла и не могу подняться». У нее была болезнь Паркинсона, она не двигалась. Я зашел к ней, мы разговорились.
Все думают, что во время аплодисментов артист тает от удовольствия, от счастья. Ничего такого нет: после спектакля еще находишься в каком-то стрессовом состоянии. Потом, через несколько дней, вспоминаешь и думаешь: «А как хорошо спектакль принимали! А народу сколько было, а цветов!». Лидия Михайловна первой сказала мне: «Вы знаете, это все так быстро проходит! По своему опыту знаю. Раньше я не думала об этом, танцевала – и танцевала. А Вы постарайтесь хоть кусочек этого мгновения поймать для себя, ведь это же так быстро проходит!» И, знаете, я задумался над ее словами. Это действительно очень быстро проходит. Наше искусство – живое, сиюминутное, но потрогать его нельзя. Захотите потрогать – а его уже нет, оно осталось где-то там, на полчаса назад.
— Вам как никому знакомо понятие успех. И в сегодняшней жизни мы часто оперируем понятием «успешный человек». Вы считаете себя успешным человеком?
— Если говорить очень обобщающе – да. И считаю, что у меня очень счастливая артистическая судьба. Как говорят, карьера. Я не могу назвать это только везением. Это все, считаю, заработанное. Есть, конечно, момент везения в том, что мне удалось попасть в тот момент, в то место, встретиться с тем человеком. Потому что не будь изначально встречи с Игорем Чернышовым, который меня пригласил в Одессу, может быть, я и не попал бы в этот город.
А Одесса для меня – это все: это и счастье, и радость, и горе, и разочарование. За шесть с половиной лет жизни и работы Одесса дала колоссальную закалку на всю оставшуюся жизнь! Именно в Одессе я прошел через такое, что дальше в жизни мог пережить очень многие вещи, пройти, сжав кулаки, стиснув зубы. Одесса мне дала не только зрелость человеческую, зрелость личности, притом сильной личности. Она дала зрелость актерскую: здесь я перетанцевал главные роли практически во всех спектаклях. Уехал я отсюда готовым: вот, берите, пользуйтесь.
И Эйфман взял и 14 лет пользовался. Но работа с Эйфманом была взаимовыгодной. Опять, кстати, счастливый момент, потому что Эйфману нужен был такой человек, как я, чтобы был и актером и танцовщиком. А я уже к тому времени задыхался, умирал, уже не мог существовать в рамках «Большого вальса», «Дон Кихота», который здесь шел с большим успехом. Мне нужно было говорить от себя, своим языком, хотелось чего-то другого. У Эйфмана я это получил. В одном балете использовались приемы карате. Мы полгода занимались карате, ходили все синие, избитые. В «Гаяне» были какие-то совершенно сумасшедшие бои — мы занимались фехтованием. А знаменитый «Танец с саблями»! Это такая бешеная техника! Эйфман ставил спектакль «Пиноккио», в котором я так и не станцевал. Он хотел, чтобы я играл Карабаса-Барабаса, эдакую помесь Воланда и фокусника, — и я начал учиться делать фокусы…
Уйдя от Эфмана, я организовал мужской балет. И начал учиться танцевать на пальцах. Это же безумие – овладеть женской пластикой! Раньше я этого даже представить не мог. Потом появился спектакль «Послесловие к ""Идиоту”»… Я все время окунался во что-то новое. Причем специально об этом не думаю, оно само приходит. И сейчас что-то вынашивается. А что – пока еще не знаю. Оно неопределенное, но я это чувствую.
В конце бенефиса я танцую номер. Долго не знал, что это будет. Даже мысли не было. Точнее, мысль была, но не сконцентрированная, не сформированная, мысль, не облеченная в форму. И, знаете, эти мысли приходят совершенно несвоевременно. Как с этим номером. Еду в машине, светофор, красный свет… Повернул голову и увидел собаку, пуделя, который так на меня посмотрел, с такой укоризной: «Ах ты, сволочь какая! Что ж ты себе думаешь? У тебя через неделю бенефис!». Я подумал: «Ничего себе!». И за оставшиеся пять минут пути у меня был готов номер. После репетиции наш звукорежиссер спросил: «Долго ты его ставил?».
— В наши дни понятие «успешный человек» связано с зарабатыванием денег. Ваша структура – государственная. Как это влияет на Ваши заработки? Сейчас ведь принято говорить о том, как много зарабатывают звезды, какие шикарные виллы себе покупают…
— У меня есть участок на Карельском перешейке. Шесть соток. Мне его еще от Ленконцерта дали четырнадцать лет назад. Я там был три раза. Когда меня спрашивают, что на нем растет, отвечаю: «Клюква и грибы. Если хотите пособирать – приезжайте». Так что участок есть, а строить не на что. Машине моей (а у меня «шестерка») уже 12 лет. Сейчас можно купить дешевую машину. Плохую покупать не хочется, а на хорошую не хватает денег. Но я очень доволен своей «шестеркой». Мне все равно, какая у меня машина, лишь бы ездила и не была грязная. То, что Михайловский ездит на «Жигулях», считаю нормальным. С другой стороны, очень хорошо, что у меня «шестерка», потому что она, бедненькая, стоит брошенная возле дома. А «Мерседес» давно бы уже украли.
Когда-то дали мне квартиру в роскошном доме Петербурга, но квартира была коридорного типа. Через время, когда я понял, что мне никто ничего никогда не даст, и что я сам должен заниматься обустройством своего быта, поменял ее на двухкомнатную квартиру, которой остался доволен. Какие-то дачи строить… Мне просто некогда на них ездить. У многих моих друзей есть роскошные дачи, но я и там не бываю. Если выберусь куда-то раз за лето – это очень хорошо. Так что в этом плане успешность…
Понимаете, мы еще из той плеяды. Есть идея, есть служение этой идее и есть любовь к этой идее. И тут уже не считаешь деньги. Я не думаю о том, сколько мне заплатят за то, что я танцую. Мне важнее, как я это делаю, интересно ли это, хорошо ли это, нравится ли это зрителям, пойдут ли они на это. Иногда даже не знаю, сколько зарабатываю за спектакль. Шоу-бизнес – это другое. К сожалению, мы занимаемся искусством более сложным, более ответственным, более скоротечным, может быть. И более элитарным. Тем не менее, мы не работаем по бешеным ценам, по которым работают в шоу-бизнесе. Потому что люди, которым это действительно нужно, которые действительно хотят это увидеть, не способны заплатить большие деньги за билет.
— Я обратила внимание, что билеты достаточно дешевы.
— Да, это верно. Мы ведь государственная труппа. В Петербурге работаем по госрасценкам. В других городах билеты дороже, потому что нужно окупить переезды, гостиницы, аренду зала, выдать зарплату. Мы, конечно, получаем дотацию от государства. Но эта дотация – всего 80 % от государственной зарплаты. А зарплата у нас такая, что просто смешно. Но, слава Богу, в России сейчас стали задумываться: а сколько, к примеру, получает Алиса Фрейндлих? Когда кто-то из высших государственных работников узнал, сколько она получает, человеку стало нехорошо. Сейчас мэр города доплачивает нам 100 %, президент Путин что-то доплачивает... И все равно, это очень маленькие деньги. У меня ведь половина ребят с детьми, женами. У двух из них жены – балерины, которые работают в труппах, где вообще зарплату не платят.
— Вопрос о Вашей семье будет, наверное, не совсем корректным.
— Почему? Когда это не через замочную скважину, когда это не в постель – тогда это нормально. У меня нет семьи. На сегодняшний день я, конечно, об этом жалею. Но так сложилась судьба: вечно гонка, гонка… Вся жизнь – в театре, с утра до ночи. Небольшой перерывчик после утренних репетиций для отдыха, когда еле успеваешь доехать домой, полежать-поесть — и опять нужно ехать на спектакль. И так каждый день, всю жизнь. Какая семья? Какие дети? Ко мне мама приезжала и не выдержала этого бешеного напряжения. Сказала, что со мной жить невозможно: постоянно нет дома, приехал — ноги на диван, в руки телефонную трубку, чаю попил – побежал на спектакль. Прихожу поздно, чуть ли не в 12, опять на телефон до двух ночи, потом брык – упал. Утром вскочил – побежал на репетицию...
Уйдя от Эйфмана, я понял, что рабочий день нужно организовать так, чтобы у ребят было хоть немного свободного времени, чтобы они могли ходить на другие спектакли или побыть с женой и ребенком, чтобы ребенок не забыл, как папу зовут. Я, может быть, другой человек: то, чем я занимаюсь, для меня главное. Все остальное – не мешайте, у меня есть магистраль, по которой я иду, и меня нельзя сбивать. Если начну отвлекаться, у меня главное не получится. Видимо, по этой причине моя жизнь так и сложилась.
Хотя у меня была не одна любовь, и сейчас я очень рад, что у людей, которые любили меня и которых любил я, все благополучно. Недавно встретил женщину, которую когда-то любил, и она сказала: «Знаешь, я до сих пор тебя люблю. А что толку-то? Тебя же невозможно вот так взять, ты же, как юла». Счастливы те люди и те актеры, которым удается это все совместить. Я сейчас понимаю, что, возможно, мне не встретился тот человек, который мог бы стать помощником. То, что было у меня, очень отвлекало от того, чем я занимался. Нужно было делить, а заниматься чем-то наполовину не могу. Я – максималист.
— Кроме того, что Вы танцуете, Вам приходится руководить труппой. Что входит в круг обязанностей руководителя труппы?
— Все. От начала и до конца. Слава Богу, у меня есть мой директор, Саша. Я сознательно нашел человека без опыта. Для меня самое важное, что он порядочный и хороший человек. В следующем году труппе будет 10 лет, и все это время он – бессменный ее директор. Саша очень многое понимает, очень многое делает и в этой области стал суперпрофессионалом. Мне многие говорят: «Ну, у тебя и директор». А ему говорят, что со звездами 10 лет никто не работает, ни один директор не срабатывается. Иногда меня спрашивают, какой я руководитель – жесткий или мягкий. Да разный! Все зависит от ситуации. Если нужно что-то отрепетировать, потому что это плохо, мы будем репетировать, пока не станет хорошо. Ко всему нужно подходить с умом, тогда все будет нормально.
— Периодически состав труппы меняется. Исходя из чего Вы подбираете новых людей? Насколько важно, чтобы новичок встроился в коллектив?
— Очень важно. Проще руководить театром, в котором работает сто человек, нежели восемь. Вот эти восемь – все разные, к тому же они всегда вместе: на гастролях, в гостиницах, самолетах. До поры до времени можно на что-то закрыть глаза, но иногда этого нельзя делать. Слава Богу, проблемы бывают очень редко. Для меня самое главное – профессионализм. Крайне важно, чтобы человек был не только танцовщик, но и актер. Ведь это не так просто – надеть на себя женский наряд и выйти на сцену. Для этого тоже нужно мужество.
Приходит много ребят, очень хороших, очень способных. Говорят, что хотят работать у меня, но играть только мужские роли. На что отвечаю: тебя кто-то на улицу заставляет выйти в таком виде? Ты выходишь на сцену и исполняешь роль, ты – артист. У тебя есть еще одна уникальная возможность попробовать сыграть нечто новое для себя. Когда актер настоящий, ему все равно, что играть. У него нет комплекса: что обо мне подумают. Ничего о тебе не подумают, если ты нормальный человек и настоящий актер. Кроме того, мне нужно, чтобы ребята овладели пальцевой техникой, женской пластикой, а это очень непросто. Делать штампы на сцене – не в моем стиле, если я что-то делаю, это должно быть искусством.
— Откуда Вы черпаете оптимизм? И когда?
— Трудно сказать. Мы не знаем возможностей своего тела. Это тайна. Знаю, что нужно как-то корректировать свою жизнь, чем-то загружать себя... Самое страшное – это безделье. Я побывал в таком состоянии и очень боюсь ощутить это вновь. Слава Богу, у меня не бывает периодов, когда нечего делать. Организм, мозг, мышцы должны работать, иначе они станут дряблыми, и – прямой путь в могилу. Я считаю, что лучше умереть в преклонном возрасте, но молодым и красивым.
Есть такой человек – Ольга Михайловна Розанова. В ней столько жизни! Когда-то она была балериной, но до сих пор осталась эдаким живчиком! Как говорится, болонка – до старости щенок. Я даже не знаю, сколько ей лет. И меня это не интересует. Она настолько живой человек, успевает все: обойти театры, выставки, что-то написать – все время в работе. Как-то она сказала: «Я случайно прочитала книжку с твоим интервью. Ты сказал гениальную фразу о том, что нам дана одна жизнь, и в этой жизни нельзя тлеть, нужно гореть. Тогда ты проживешь свою жизнь максимально ярко». И действительно, ведь вокруг и так столько всего тлеющего. Знаете, иногда у меня были такие безнадежные моменты, когда даже соломинки не было, чтобы спастись. Как я выплыл – не знаю.
— Говорят, что понять женщину невозможно. И Вы пытаетесь это все-таки делать?
— Даже не пытаюсь. Женщину понять невозможно, это нереально. Мы ведь не ставим задачу – проникнуть в женскую душу, в женскую тайну, а передаем женщину только внешне. Стараемся, чтобы это было не грубо, максимально пластично, чтобы не вызывало отталкивающего впечатления. Но все равно есть некоторые моменты, которые передать невозможно: мужчина так не посмотрит, не повернет голову. Когда мы учились ходить как женщины, столько хохоту было!
— С каким животным Вы себя ассоциируете?
— Наш японский импресарио очень толстый. Как-то в Японии мы сфотографировались с ним возле какого-то фонтанчика. Когда он отдал мне фотографию, первое мое впечатление – японский пекинес и русская борзая. Так вот, я – русская борзая.
— Публика на Западе отличается от публики восточной?
— Вы знаете, отличается. Поначалу. В конце – уже нет. Те же японцы очень дисциплинированные, они вообще не шумят, очень тихо сидят. У нас перед началом спектакля шум, ор, гам. Там – иначе. Представьте, мы впервые в Японии, сидим, разогреваемся… В зале – гробовая тишина. Я говорю: «А что, зал пуст?». Нет, переполненный зал. Потом японцы забываются, входят в раж и к концу спектакля уже такая истерика! Они сознание теряют, лезут на сцену, дотрагиваются до ноги и в обморок падают. Но более придирчивой, более снобистской и более грамотной публики, чем у нас, нет нигде. Наша публика знает все: здесь надо так, здесь два тура нужно, а вот здесь он ножку не дотянул. Если раньше к нам относились попроще, так как наше появление вообще было шоком, то сейчас к нам предъявляют требования еще похлеще, чем к балеринам.
— Майя Плисецкая как-то сказала, что лучше всех Лебедя Сен-Санса танцует только она. А лучше нее – только Михайловский…
— Скажу честно: лично мне она этого не говорила, но допускаю, что она могла такое сказать. Майе Михайловне это свойственно. Гениальный человек, она себе это может позволить, потому что все равно знает: лучше нее этого никто не сделает ни до ни после.
— Наверное, у Вас есть то, с чем Вы идете по жизни, что-то вроде девиза.
— Я как-то не задумывался об этом. Но, наверное, это слово «надо». Даже сейчас в Одессе у нас восемь спектаклей подряд, нагрузочка – будь здоров! Самые трудные – это первый и последний спектакли. Утром встаешь и думаешь: «Господи, где взять силы?». Сейчас надо идти на урок и насиловать себя. Надо! Это как позавтракать. Утром — репетировать, вечером — спектакль давать. И так каждый день. И есть единственное слово «надо».
Когда-то мы играли спектакль вместе с Аллой Осипенко. Я сижу за сценой, до начала спектакля остаются считанные минуты. Она подходит ко мне и говорит: «Валерий, у меня точно такое же состояние. Чем? Какими силами, какими эмоциями?». И что происходит? Первые звуки музыки, открытие занавеса, первый шаг на сцену… Откуда все взялось? Спектакль был безумно эмоциональный и тяжелый физически. После спектакля смотрим друг на друга – откуда? Чем? Объяснить это все невозможно. У меня сейчас будет спектакль, а я не знаю – чем? Я еще такую программку себе составил… Как ее выдержу – не знаю.