Зрелище: чёткость, синхронность, пряность и изыск. «Острая» хорео-графия Андрея Иванова. Улётные костюмы Татьяны Кудрявцевой. Помолодевший состав из очень непохожих друг на друга танцовщиков. Выразительный свет. Восторженные стоны балетоманов, даже – рёв. И - рукоплескания.

Жаль, не было пуантов (почти) и «женской» классики (если не считать совсем уж «очень маленьких лебедей»).

После спектакля заслуженный артист России Валерий Михайловский возвращался на землю около получаса. И затем встретился с журналистами «Калининградской правды».


Прелесть – неожиданная для мужчины характеристика. Не в том смысле: «Ах, пгелестно, пгелестно!», а в смысле – прельстительно, словно опасно. Как «прелестные письма», скажем, Пугача: лучше, может, и не читать. Башка будет целее…

Силуэт - Дитрих во фраке. Лицо Гарбо, ещё не разучившейся улыбаться. Самообладание и расположенность, каковые, может быть, суть результат тренажа. Ни тени высокомерия. Балет учит дисциплине, терпимости и терпению (в совокупности это – такт), ещё бы.

Искренне благодарим за вечер. Спросить, по сути, хотелось об одном, «главном». А зачем – пуанты и женские партии? Вообще – зачем? Ну, почему-у? Вы же и без того – вон как! Не спросилось. Будем думать и вспоминать.

Своё дело нужно было НАЧАТЬ резко, ярко, единственно. Чтобы знали: это он, Михайловский («Артист без амбиций немногого стоит. Впрочем, артист с одними только амбициями стоит и того меньше»).

Но Михайловский ли не ведает: даже самый изящный мужчина, едва обтянется женским балетным прикидом, так сразу и обретает тяжеловесность, мосластость. Что же? Чтобы просто смеялись? Не на того напали. В данном случае хорошо смеётся тот, кто смеётся первым. Стёб. Не высокий. Очень высокий. Потому что – балет. Именно: мужской.

Балет… Всегда двусмысленность, бесполая, в сущности, эротичность. Отчего не подчеркнуть, не гипертрофировать то, что есть? И пусть – трёхсмысленность, мультимыслие.

У Жемчужин (каждая на двести тысяч каратов) – пуанты, словно лыжи. И кокетки же, главное дело. Клоунада, творимая Михайловским или его волею. Но Белый он? Рыжий? Один из двух недотёп, каждый из которых «умеет править профессию» лучше других.

Белый? Но он отрицает, что художником движет отчаяние. И признаётся: тот, кто работает плохо, сравнивает его, Михайловского, со Сталиным! Такое поколение. На заводе ли, в репетиционном ли зале, ну, не любят стоять у станка. Дайте денег сразу и побольше. Так, значит, не Белый? Но, конечно, «Сталин» - очень поверхностно, для красного словца, не более. По сходству только одного параметра: ярость. Ничего, разумеется, общего. Неистовый Виссарионыч пришёл убить и разрушить. Михайловский рождает и создаёт. И те, кто вкалывает до седьмого пота, полагают художественного руководителя чрезмерно добрым.

Всё-таки, значит, Белый. Как, например, рафинад (рафинированность). Как одиночество и снег, из коих сделано лицо Греты. Как отчаяние (куда без него?). Или – пусть отчаянность.

Только поэтому – пуанты? Да ерунда. Отнять у женщин бесспорное балетное первенство. Не хочешь слезать с трона? Так подвинься. Под смех и шумок и восторженный вопль присвоить унисексную часть репертуара. В самом деле, а с чего это Лебедь, скажем, непременно ОНА?

Знаю я этих лебедей. Лет сто назад один такой, нечеловечески (а что, человечески, что ли?) прекрасный… Сначала порушил моё пятилетнее сердце сияющим своим изыском, мучительным совершенством. Потом сожрал из доверчивых детских рук полбатона, словно я сама не могла бы справиться с таким плёвым делом. А затем собака пернатая искусал ребёнка. Хорошо, оказался рядом старший девочкин брат, отбил сестрёнку у крылатого хищника. Синяки (и кровоподтёки!) сходили с рук-ног до конца лета. Какая же это ОНА?

Ну и вообще пол - всего лишь пол. Речь же скорее о потолке, даже о крыше, улетающей к горним высям.

И вот – Лебедь. Коли музыка одна, с чего бы хореографии быть другой? Всё то же. Сен-Санс не заухал Вагнером, Фокин не переписал рисунка. А Лебедь – иной. По-прежнему ангел. Но – падший (то есть прежде восставший). Оттого так щедро и признала Плисецкая: Лебедя Михайловский танцует лучше неё. Ничего страшного, это же другая птица: совершенно.

Ангелы – белы и пушисты, как счастье. А падшие ангелы – колоритны. Благодаря их целенаправленному смятению Драма обзаводится «хвостиком» суффикса и окончания и дорастает до Драматургии. И на сцене (театра ли, мироздания ли, какая разница) начинает развиваться сюжет. Жизнь начинает и выигрывает. А что счастье? Только и умеет выдыхаться забытым шампанским. «Есть вещи поважнее счастья». Например, работа?

Свободный художник. Досадливое движение плечами. А как можно быть «свободным художником», когда от тебя зависят другие? Значит, и ты зависишь от них. От танцующих (иногда лучше, иногда хуже, чем должно) парней. От продюсера. От здоровья. От репертуара и проч., и проч.

- А от аплодисментов?

Аплодисменты? Хорошо бы их адекватно фиксировать. Но, когда наступает их очередь, артиста в пору выжимать как платок плакальщицы. Не обронить бы улыбку с уст. Одна преклоннозимняя бабуля, некогда летавшая в примах (об аплодисментах ведь говорим), недержавно сидя в инвалидном кресле, предупреждала: «Запоминайте аплодисменты, Валера. Всё пролетит так быстро, закончится так скоро, запомнится так невнятно…» Так что вот: хорошо бы запомнить: люди хлопают, кричат «браво», подносят цветы, тянутся приобщиться.

- Я же понимаю: всё, действительно, ненадолго…

«Всё» - это гастроли по миру, по стране. Непременный щедрый интерес публики и прессы. И – красота (которая страшная сила, что не шуточки вам) образа. И – новое бесстрашие создавать.

Не удержалась под занавес: когда бы выпало выбирать, кем из двух любоваться, Дитрих или Гарбо, кого бы вы выбрали?

- Если бы вы про балерин спросили, мне было бы легче ответить.

Но не хотелось, чтобы профессионал оценивал коллег, просто – красавиц. Не раскололся: «Они разные. Обе прекрасны. Как выбрать?..»